rasskazy_o_pisateljakh

…Человек, рождённый под полуночным небом, не может, не имеет права быть бездарным. Одни лодьи да карбасы ладят, иные «изящные мастера» кость моржову режут. Кто-то награждён звонким голосом, кто глазами, цветом равными тому же небу.

Каждый архангелогородец свято чтит старину, предания и сказания о преподобных соловецких иноках…
В самом конце девятнадцатого века в семье Виктора и Анны Шергиных родился сынишка Боря, будущий художник, рассказчик былин, замечательный русский писатель-сказочник. «Мама была родом из Соломбалы, архангельского пригорода, отец, берегам бывалец, морям проходец… в звании матроса, затем штурмана и шкипера ходил в Скандинавию и на Новую Землю». Окончив классическую гимназию, Борис едет в Москву, где учится в Художественно-промышленном училище — знаменитой Строгановке. Но ни живопись, ни каллиграфия, ни даже иконы (коих писано будет множество) так и не стали главными. Накопленный к двадцати годам преизрядный запас слова просился, рвался на бумагу. И уже первый опыт — скромный отчёт о концерте знаменитой пинежской сказительницы Марии Дмитриевны Кривополеновой — был успешен. Известность же пришла с книгой 1924 года «У Архангельского города, у корабельного пристанища». В этом сборничке, украшенном самим писателем, весёлый голос звучал ещё негромко. Собственно, Шергин лишь изложил поморские старины, рассказанные матерью. Шесть лет спустя появился на свет Шиш Московский. Над сказками про этого славного мужичка, прочитанными или услышанными по радио, смеялась вся страна.
Привёл Шиш лошадь с оторванным хвостом к хозяину-купцу…
«— Вот, получите лошадку. Покорнейше благодарим-с.
Купец и увидел, что хвоста нет:
— Лошадку привёл? Иде она, лошадка?
— Вот-с, извиняюсь…
— Это, по-вашему, лошадка? А я думал — зайчик, без фоста дак… Только и у зайчика намечен известный фостик, а тут фостика нет… Может, это ведьмедь?! Но мы ведьмедей боимся!..»
Веселье было любимым словом в богатом словаре Бориса Шергина: «Жизнь с природою — телу здравие и душе веселье». Даже названия рассказов носили в себе это бодрое словечко: «Егор увеселялся морем», «Для увеселения».
Впрочем, иногда веселие оборачивалось горечью. Иван и Ондреян Личутины, попав на необитаемый островок, медленно гибнут, оставляя после себя скорбную резную эпитафию:

…Чтобы ум отманить от безвременной скуки,
К сей доске приложили мы старательные руки…
Ондреян ухитрил раму резьбой для увеселенья;
Иван летопись писал для уведомления…

Трудно без слёз читать такие строки.
Трудно без слёз читать о тяжкой судьбе жизнерадостного писателя. Его били часто и много. Молчанием. За долгую жизнь печатали не более десяти раз. Били словом:«Книга Шергина псевдонародна. С каждой страницы её пахнет церковным ладаном и елеем, веет какой-то старообрядческой и сектантской философией». Били — прости Господи, за каламбур — неверным ударением, которое проставили две советские энциклопедии. Была и нужда с её вечными пристяжными под кличками Голод и Холод. Если бы не участие «брателки Тольки» (А.Крог — дальний родственник по материнской линии) и сестры Ларисы Викторовны, Шергин не выжил бы. Он буквально перебивался с хлеба на воду, зарабатывая «каким-нито концертишком». Да и со здоровьем просто беда: «Без ног, без глаз. Еле брожу, еле вижу…» Но всё же Борис Викторович как во времена детства любил смотреть усталыми глазами на «рисунок мокрых сучьев и веток на фоне серого неба», любил вести неторопливые долгие беседы.
Часто на Рождественском бульваре можно было встретить сухонького хроменького старичка с берёзовой клюкой, сидевшего себе на лавочке и покуривавшего. Всем табакам он предпочитал папиросы «Север»…

© 2021 Мы гимназисты
Design by vonfio.de

Яндекс.Метрика

Top.Mail.Ru